Габриэла мистраль молитва учительницы

ГАБРИЕЛА МИСТРАЛЬ (1889-1957)

В 1914 году в столице Чили в Сантьяго проходил литературный конкурс. Лауреатом

первой премии стала никому не известная учительница Люсила Годой. Три ее сонета

под общим заглавием «Сонеты смерти» были прочитаны артистом на заключительном

вечере со сцены в одном из роскошных залов Сантьяго. Существует легенда, что

свои стихи должна была читать сама поэтесса, но у нее не оказалось подходящего

платья, точнее, она была бедна и у нее всего было одно платье.

Сейчас уже не установить, насколько правдива легенда, но Люсила Годой, взявшая

псевдоним Габриели Мистраль и

ставшая впоследствии (в 1945 году) первым в Латинской Америке лауреатом

Нобелевской премии по литературе, прожила трудную жизнь. У нее рано умер отец, и

ей самой пришлось зарабатывать на кусок хлеба. Во многом себе отказывая, она

получила образование — стала учительницей. Кроме постоянной бедности, Люсилу

Годой поджидала еще глубокая личная трагедия: она полюбила человека, который при

невыясненных обстоятельствах, как нынче говорят, покончил жизнь самоубийством —

он повесился. Специалисты утверждают, что «именно этой трагедии была обязана

своим рождением поэтесса Габриела Мистраль».

Тайна рождения поэта непостижима, как и многие другие тайны В русской поэзии

гибель возлюбленной Афанасия Фета тоже имела огромнейшее значение в его

творческой судьбе, но вряд ли решающее. Фет был поэт от Бога. Другое дело, что

эта гибель внесла в поэзию Фета трагическую ноту. Мистраль тоже всю жизнь

помнила о трагедии, переживала ее своей поэзией. Она не изменила своей первой

любви, замуж не выходила.

УВИДЕТЬ ЕГО СНОВА

И больше никогда — ни ночью, полной дрожанья звезд, ни на рассвете алом, ни

вечером сгорающим, усталым?

Ни на тропинке, ни в лесу, ни в поле,

ни у ручья, когда он тихо, плещет

и, как чешуйки, в лунном свете блещет ?

Ни под распущенной косою леса,

где я звала его, где ожидала;

ни в гроте, где мне эхо отвечало ?

О нет! Где б ни было, но встретить снова — в небесной заводи, в котле кипящих

гроз, под кротким месяцем, в свинцовой мути слез!

И вместе быть весною и зимою, чтоб руки были воздуха нежнее вокруг его залитой

(Перевод О. Савина)

Второй основной темой творчества Габриелы Мистраль стала тема материнства. У нее

детей не было, но жажда ребенка и талант ее были таковы, что стихи Мистраль на

эту тему стали известны во всем мире, международные женские организации

приглашали ее в свои ряды. Узнав о смерти поэтессы, одна из деятельниц женского

движения сказала: «Сегодня день траура у всех матерей».

Из «Поэмы матерей» СВЯЩЕННЫЙ ЗАКОН

Говорят, будто жизнь едва мерцала в моем теле, а мои вены излили кровь, как

виноград в давильне; но я чувствую только облегчение в груди, как после

— Кто я такая, — говорю я себе, — чтобы держать сына на своих коленях?

И сама себе отвечаю:

— Женщина, которая любила и чья любовь после первого поцелуя попросила вечности.

Земля смотрит на меня и на моего сына, которого я держу на руках. И

благословляет меня, потому что я теперь плодоносна и священна, как пальмы и

И было бы несправедливо, если бы мы в этом, хотя и коротком, рассказе обошли

тему педагогическую. Все-таки Мистраль всю жизнь оставалась учительницей, даже

когда уже не работала в школе. Она все время думала о том, как лучше учить

детей, у нее были свои педагогические идеи. Она даже в прозе написала «Молитву

Господь! Ты, учивший нас, прости, что я учу; что ношу звание учителя, которое ты

Дай мне единственную любовь — к моей школе; пусть даже ожог красоты не сможет

похитить у школы мою единственную привязанность.

Учитель, сделай мое усердие постоянным, а разочарование преходящим. Вырви из

моей души нечистую жажду возмездия, которая все еще смущает меня, мелочное

желание протеста, которое возникает во мне, когда меня ранят. Пусть не печалит

меня непонимание и не огорчает забвение тех, кого я учила.

Дай мне стать матерью больше, чем сами матери, чтобы любить и защищать, как они,

то, что не плоть от плоти моей. Дай мне превратить одну из моих девочек в мой

совершенный стих и оставить в ее душе мою самую проникновенную мелодию на то

время, когда мои губы уже не будут петь.

Покажи мне, что твое Евангелье возможно в мое время, чтобы я не отказывалась от

ежедневной и ежечасной битвы за него.

Озари мою народную школу тем же сиянием, которое расцветало над хороводом твоих

Сделай меня сильной, несмотря на мою женскую беспомощность, беспомощность бедной

женщины; дай мне презирать всякую нечистую власть, всякое насилие, если только

оно совершится не по твоей воле, озаряющей мою жизнь.

Друг, будь со мною! Поддержки меня! Часто, очень часто рядом со мной не будет

никого, кроме тебя. Когда мое учение станет более чистым, а моя правда — более

жгучей, меня покинут светские люди; но ты, ты узнал беспредельное одиночество и

беззащитность, и ты прижмешь меня тогда к своему сердцу. Только в твоем взгляде

я буду искать сладость одобрения.

Дай мне простоту и дай мне глубину; избавь мой ежедневный урок от сложности и

Дай мне оторвать глаза от ран на собственной груди, когда я вхожу в школу по

утрам. Садясь за свой рабочий стол, я отброшу мои мелкие материальные заботы,

мои ничтожные ежечасные страдания.

Пусть рука моя будет легкой, когда я наказываю, и нежной, когда я ласкаю. Пусть

мне будет больно, когда я наказываю, чтобы знать, что я делаю это любя.

Сделай так, чтобы мою кирпичную школу я превратила в школу духа. Пусть порыв

моего энтузиазма, как пламя, согреет ее бедные классы, ее пустые коридоры. Пусть

мое сердце будет лучшей колонной и моя добрая воля — более чистым золотом, чем

колонны и золото богатых школ.

И, наконец, напоминай мне с бледного полотна Веласкеса, что упорно учить и

любить на земле — это значит прийти к последнему дню с израненной грудью,

пылающей от любви.

Поэзии Мистраль присущи элементы пантеизма и анимизма, идущие от индейского

восприятия мира. Но в то же время, как и вся Латинская Америка, она была

католичкой — и ее отношения с Богом отразились в ее стихах. Правда, как поэт она

довольно часто задает Богу «трудные» вопросы, а отношения с церковнослужителями

у нее были вообще не очень простые. Когда она была в Италии, ее на ауди-

енцию пригласил папа римский. Рассказывают, что она воскликнула: «Зачем мне

нужен этот синьор?» Папа спросил у нее: «Что я могу сделать для вас, дочь моя?»

Мистраль попросила помочь индейцам, самой угнетенной расе Америки. Папа с

удивлением ответил: «Разве в Америке есть еще индейцы?» Вернувшись с аудиенции,

Мистраль сказала: «Я же говорила, что этот синьор мне не нужен!»

Переводчик и исследователь творчества Мистраль О. Савич пишет: «В ее стихах

образы Библии, индейской и классической древности соседствуют с современными и

новаторскими; слова, которые в словарях называются поэтическими или устаревшими,

— со словами обиходными, разговорными, нарочито прозаическими. У нее есть

собственный словарь, не совпадающий с академическими. Любому явлению жизни она

способна взглянуть прямо в лицо и не боится назвать его. В совершенстве владея

стихом, классическим и современным, легко находя рифмы и «опорные гласные», на

которых так часто троятся созвучия в испанской поэтической речи, она обращается

со словом совершенно свободно, никогда не жертвуя смыслом ради звонкости, мыслью

ради размера, образом ради ритма, а ритмом ради фокуса. В ее стихах все зависит

от того, что она хочет сказать, помимо ее воли он жить не может. А точный

порядок рифм в сонете ее нисколько не занимает».

Приведем еще два стихотворения Мистраль:

В словах прямых, на точность цифр похожих, могла б я ненависть излить при

встрече; но я люблю, моя любовь не может довериться людской туманной речи.

Ты хочешь жалобу ее услышать,

но из таких глубин она исторгла

свой огненный поток, что он чуть дышит,

что он немеет, не дойдя до горла.

Я — тот сосуд, что вровень с краем налит, тебе ж кажусь фонтаном без движенья.

Мое молчанье целый мир печалит, оно страшней, чем смерти наступленье.

(Перевод О. Савича)

На руку грубую склонившись головою, Мыслитель думает: червей добыча он; и сам он

гол, как червь, лицом к лицу с судьбою; он ненавидит смерть, был в красоту

Он был влюблен в любовь весною огневою,

но гибнет осенью от правды и тоски.

На лбу стоит печать. «Ты смертен», — и ночною

тревогой схваченный. Он в бронзе взят в тиски.

От боли мускулы сжимаются все туже,

морщины вырезал и вел в гримасу ужас.

Как лист осенний, весь он сжался, милосердья

не знает грозный зов. И вот ни сук горящий, ни лев израненный не корчатся так

в чаще, как этот человек, чья мысль одна — о смерти.

(Перевод О. Савича)

После смерти Габриелы Мистраль Пабло Неруда сказал» «В моей стране много поэтов,

много поэтов есть и во всей Америке, но трудно поверить, что может когда-нибудь

еще родиться у нас поэтесса такого огромного таланта и большой души».

Габриэла мистраль молитва учительницы

Анастасии Василевской хорошо знакомо чувство внутреннего времени — и на уроке, и в литературе, и в обычной жизни

номер 50, от 10 декабря 2019

Читайте в следующем номере «Учительской газеты»

Новые версии ФГОС стали настоящем полем битвы. Один из недавних ее эпизодов — отрицательное заключение РАО, зафиксировавшее более 500 недостатков в проекте документа. Впрочем, публично данное заключение называется «единственным отрицательным». Говорит ли это на самом деле о высоком качестве проекта ФГОС или об административном безразличии к содержанию образования? Свою точку зрения по этому поводу высказал член-корреспондент РАО Игорь Смирнов.

Смерть Михаила Щетинина потрясла всю педагогическую общественность и вызвала многочисленные отклики. В них, как это обычно бывает, когда дело касается талантливых людей, волна любви и признательности столкнулась с громкими высказываниями оппонентов и критиков. О том, как воистину народный педагог со своими сподвижниками смог на высоком уровне целостно соединить обучение, воспитание, социализацию и образование и вошел в историю — в статье доктора педагогических наук Михаила Богуславского.

11 декабря исполняется 101 год со дня рождения писателя, лауреата Нобелевской премии по литературе Александра Солженицына. Драматичных периодов в жизни классика было немало. Один из них — пожалуй, наивысший по накалу — внимательно исследует литературовед Вячеслав Огрызко.

Наши приложения

«Учительская газета», №32 от 11 августа 2009 года

Учительская молитва

«Стать матерью больше, чем сами матери. »

Недавно впервые услышал трогательную молитву сельской учительницы:
Господь! Ты, учивший нас, прости, что я учу, что ношу звание Учителя, которое Ты носил на земле, Дай мне единственную любовь — к моей школе; Пусть даже чары красоты не смогут похитить у школы мою единственную привязанность. Дай мне стать матерью больше, чем сами матери, чтобы любить и защищать, как она, то, что не плоть от плоти моей. Дай мне превратить одну из моих девочек в мой совершенный стих и оставить в ее душе мою самую проникновенную мелодию на то время, когда мои губы уже не будут петь. Покажи мне, что Твое Евангелие возможно в мое время, чтобы я не отказалась от ежедневной и ежечасной битвы за него. Озари мою народную школу тем же сиянием, Которое расцвело над хороводом Твоих босых детей. Учительская газета

Позволю себе спросить читателя: к какой религиозной конфессии принадлежала эта учительница? Ответа и сам не знаю.

Молитва эта принадлежит учительнице Люсиле Годой Алькаяга из маленькой сельской школы далекой чилийской провинции Каутин, что на самом берегу Тихого океана. Но мир узнал эту женщину под другим именем — Габриела Мистраль. Есть разные легенды об истории этого псевдонима, но мне кажется правдоподобной, будто она взяла его от архангела Гавриила — своего покровителя и от сурового зимнего ветра Мистраля, дующего на ее родину Чили с Тихого океана.

Отец ее происходил из местных индейцев, а в крови матери были гены басков, некогда прибывших в Чили из далекой Испании или Португалии. Отец был сельским учителем и менестрелем, сочинявшим стихи для местных праздников.

Свой трудовой путь будущая поэтесса начала помощником учителя в сельской школе. Неожиданно для самой себя она стала победителем поэтического конкурса в своей стране. Испаноязычный мир Южной Америки быстро оценил прелесть ее стихов. Каждый сборник новых стихов Габриелы Мистраль воспринимался поэтическим событием. Молодая учительница стала духовным наставником начинающего поэта — в будущем всемирно известного Пабло Неруды.

Американский критик Милдред Адаме писал о стихах Габриелы Мистраль: «. Темы скорби, тоски, отчаяния сочетаются с любовью к деревенскому пейзажу и деревенским детям, с пониманием высокой миссии учителя в обществе. Поэтому язык прост, почти примитивен». Другой американский критик, Альфред Ортис-Вагнер, отметил, что появление такого поэта — «. событие эпохи, ибо на ее стихах лежит отпечаток вечности. ее поэзия возвышает читателя благородством мысли, высокими идеалами, искренним сочувствием ко всему слабому, страдающему, умирающему». А еще говорят, что в стихах своих она всегда была врагом всяческого тщеславия.

В 1945 году Габриела Мистраль первой из латиноамериканских литераторов получила Нобелевскую премию. Вслед за ней и Пабло Неруда добился такого высокого признания.

Но своей школе она так и не изменила. Сначала отдавала сердце детям, а затем раскрыла его для матерей, работая в Лиге Наций и ООН, защищая права человека.

«Среди детей она находила спасение от душевной боли, а общение с матерями открыло ей путь к человечеству» — так сказал о ней австрийский писатель Бруно Фрей.

Редко к учителю приходит такое признание и уважение, какого была удостоена Габриела Мистраль при жизни. Чилийское правительство приняло постановление, которое гласило: где бы ни жила Габриела Мистраль, ее дом приравнивается к чилийскому консульству. Учитель — консул своей страны! К этому трудно что-то добавить.

7 апреля мировая общественность отметила 120-летие со дня рождения замечательного поэта и великого учителя.

С 1980 года утвердился обычай, когда город Москва обменивается с другими столицами мира памятниками великим людям. Десять лет назад правительство Чили прислало в дар Москве бюст Габриелы Мистраль. Он установлен в саду Библиотеки иностранной литературы имени Рудомино. Москвичи же подарили чилийской столице бюст Александра Пушкина.

Исаак ПОДОЛЬНЫЙ, почетный профессор Вологодского государственного педагогического университета

Габриэла Мистраль Сельская учительница

Федерико де Онису

Она была чиста. И кротко объясняла:
«Иисус вам заповедал возделывать свой сад.
Чтоб никакая скверна вам рук не запятнала,
пусть души как огонь немеркнущий горят».

Она была бедна – как тот, что в Иудее
бродил и сеял правду, страдая ради нас.
Ходила в пестрых юбках, колечка не имея,
но дух ее светился как истинный алмаз.

Она была бодра, хоть боль в душе таилась,
и от ее улыбки хотелось зарыдать.
И даже от сандалий истоптанных лучилась
улыбки этой нежной святая благодать.

О милая! Твой мёд рекою полноводной
объял и укротил тигриный рык страстей!
И в раны, что зияли в той плоти благородной,
прихлынула любовь, неведомая ей.

О пахарь, чье дитя из уст ее узнало
молитвы и стихи, ты не подозревал,
какое пламя душу и плоть ее сжигало,
и в сердце поцелуев какой цветок алкал!

А ты, селянка, помнишь, как всуе поминала
ее в жестоких сплетнях и толках о пустом?
Не видя, ты смотрела, хотя сто раз встречала,
и сын твой вырос в доме ее, а не твоем!

Перепахав ребёнку всю душу легким плугом,
посеяв столько истин в глубокой колее,
она зажгла в нем жажду добра, и то – заслуга
ее. Скажи, селянка, не совестно ль тебе?

Подобно кроне дуба, дарила сень и милость
любому – и однажды к ней Смерть пришла сама,
но, в черные глазницы взглянув, она смирилась,
припомнив, как дремала, ее заждавшись, мать.

Молитву сотворив, заснула безмятежно,
ей месяц стал подушкой, покровом – Млечный Путь.
Отец ее лелеет, качая с песней нежной,
и сладостный покой дождем струится в грудь.

Душа ее при жизни была сосудом полным,
живительную влагу дарившим всем окрест.
А всё существованье сравнимо лишь с проёмом,
в который лился свет Отеческий с небес.

И ныне даже прах костей ее пропитан
пурпурным ароматом неистовых цветов,
и страж погоста знает: могила не забыта,
коль запах роз витает над следом от шагов.

LA MAESTRA RURAL
A Federico de On;s

La Maestra era pura. «Los suaves hortelanos»,
dec;a, «de este predio, que es predio de Jes;s,
han de conservar puros los ojos y las manos,
guardar claros sus ;leos, para dar clara luz».

La Maestra era pobre. Su reino no es humano.
(As; en el doloroso sembrador de Israel.)
Vest;a sayas pardas, no enjoyaba su mano
;y era todo su esp;ritu un inmenso joyel!

La Maestra era alegre. ;Pobre mujer herida!
Su sonrisa fue un modo de llorar con bondad.
Por sobre la sandalia rota y enrojecida,
tal sonrisa, la insigne flor de su santidad.

;Dulce ser! En su r;o de mieles, caudaloso,
largamente abrevaba sus tigres el dolor!
Los hierros que le abrieron el pecho generoso
;m;s anchas le dejaron las cuencas del amor!

;Oh, labriego, cuyo hijo de su labio aprend;a
el himno y la plegaria, nunca viste el fulgor
del lucero cautivo que en sus carnes ard;a:
pasaste sin besar su coraz;n en flor!

Campesina, ;recuerdas que alguna vez prendiste
su nombre a un comentario brutal o balad;?
Cien veces la miraste, ninguna vez la viste
;y en el solar de tu hijo, de ella hay m;s que de ti!

Pas; por ;l su fina, su delicada esteva,
abriendo surcos donde alojar perfecci;n.
La albada de virtudes de que lento se nieva
es suya. Campesina, ;no le pides perd;n?

Daba sombra por una selva su encina hendida
el d;a en que la muerte la convid; a partir.
Pensando en que su madre la esperaba dormida,
a La de Ojos Profundos se dio sin resistir.

Y en su Dios se ha dormido, como en coj;n de luna;
almohada de sus sienes, una constelaci;n;
canta el Padre para ella sus canciones de cuna
;y la paz llueve largo sobre su coraz;n!

Como un henchido vaso, tra;a el alma hecha
para volcar alj;fares sobre la humanidad;
y era su vida humana la dilatada brecha
que suele abrirse el Padre para echar claridad.

Por eso a;n el polvo de sus huesos sustenta
p;rpura de rosales de violento llamear.
;Y el cuidador de tumbas, c;mo aroma, me cuenta,
las plantas del que huella sus huesos, al pasar!

Молитва

дай терпения.
Дай мне простоту ума и дай мне глубину.
Избавь мой ежедневный урок от сложности и пустоты.
Дай мне оторвать глаза от ран на собственной груди, когда я вхожу в школу по утрам. »
Господи! Да это же обо мне!

Преимущества и безнадежность
Я всегда ощущала себя учительским ребенком. Я читала все преимущества этого положения в глазах учителей и безнадежность своего положения — в глазах сверстников.
Только я могла прийти на школьный вечер в клетчатых штанах или, лежа утром в постели, сказать: «Мам, я не пойду сегодня в школу? Та-ак неохота. »
Безнадежность же своего семейного положения в глазах класса я компенсировала тем, что всем и все давала списывать. Или подговаривала беспросветного двоечника Борьку поднимать руку и с невинным выраженьем на лице говорить: «Марь Лексевна, а вот у вас тут на доске написано «потчИвать», а в словаре «потчЕвать». А как правильно?»
Но я никогда и нигде не была «своя».

Т

олько через мой труп
Я вижу маму, она лежит на тахте и у нее совершенно нет сил (только теперь, став учительницей, я знаю, что такое совершенно нет сил). Слабым, ироничным, видимо, скрывающим подлинный страх за меня голосом она опять говорит мне привычное:
— Учителем? Мань, не надо так шутить. Посмотри на меня. Живой труп. Так что только через мой труп. Не-ет, уж лучше к станку. Да я и не собиралась. Педагогический институт? — это просто смешно! МГУ, Физтех — не меньше. Амбиций мне было не занимать: я особенная, и жизнь у меня будет особенная.
Родителей мне всегда недоставало. Может быть, именно этим они так крепко привязали меня к себе. Первые полгода своей студенческой жизни в столице я каждый день(!) писала им письма — надо было все рассказать именно им.

Дай мне руку. Габриэла Мистраль

Дай мне руку свою на танец,
Дай мне руку свою, любя,
Превратимся в цветок, сплетаясь,
Лишь цветок — ни меня, ни тебя.

Голоса наши песня сплавляет,
В такте нас друг за другом маня,
Колосок в поле ветер качает,
Колосок — ни тебя, ни меня.

И любовью, надеждой ли зваться,
Навсегда позабудем себя,
Будем вечным кружением в танце
Над землей — ни меня,ни тебя.

((2-й вариант последней строфы:

И любовью, надеждой ли зваться,
Позабудутся все имена,
Будет только кружение в танце
Над землей — ни тебя, ни меня )

(A Tasso de Silveira)

Dame la mano y danzaremos;
dame la mano y me amaras.
Como una sola flor seremos,
como una flor, y nada mas.

El mismo verso cantaremos,
al mismo paso bailaras.
Como una espiga ondularemos,
como una espiga, y nada mas.

Te llamas Rosa y yo Esperanza;
pero tu nombre olvidaras,
porque seremos una danza
en la colina y nada mas.

Габриэла Мистраль — Избранная проза

Габриэла Мистраль — Избранная проза краткое содержание

Избранная проза — читать онлайн бесплатно полную версию (весь текст целиком)

1. Как я делаю свои стихи. Перевод Э.Брагинской 2. Поэмы матерей. Перевод О.Савича

Расскажи мне, мама.

Священный закон 3. Поэмы самой печальной матери

Выброшенная. Перевод О.Савича

Зачем ты пришел? Перевод О.Савича

Молитва учительницы. Перевод О.Савича

Воспоминания о матери. Перевод Т.Балашовой 4. Поэмы экстаза. Перевод Т.Балашовой

Цветок с четырьмя лепестками

Как я делаю свои стихи

Габриэла Мистраль — Слово о Габриэле Мистраль

Габриэла Мистраль — Слово о Габриэле Мистраль краткое содержание

Слово о Габриэле Мистраль читать онлайн бесплатно

Процесс поэтического развития Габриэлы Мистраль, отраженный в каждой из ее книг, неизменно восхищает и поражает нас, но не менее примечательна ее проза, зрелая по стилю, отличающаяся своеобразием и непосредственностью в трактовке самых разных тем. В прозаических текстах, точнее, их надо называть, следуя автору, «посланиями» или «мотивами» — она с чистым и глубоким чувством излагает сюжеты, подсказанные встречами или событиями, которые она сочла достойными того, чтобы поделиться ими с себе подобными. В конечном счете, она — рассказчица, повествующая о родине и о мире. «В этих посланиях, — признавалась писательница, — моя самая естественная, самая привычная интонация, мой сельский говор, с которым я жила и с которым умру».

Скончалась Габриэла Мистраль в Нью-Йорке 10 января 1957 года. Прозаические ее произведения, разбросанные по страницам самых разных газет и журналов латиноамериканского континента; к тому времени не были собраны полностью в одной книге. Лишь в последние годы исследователи и почитатели ее творчества начали собирать и ценить по достоинству ее мастерскую прозу. В этих знаменитых текстах ничто не было забыто (как мы можем убедиться по образцам, отобранным для данной Антологии): здесь и прославление школы («Молитва учительницы»), и чисто индейские мотивы («Немного о народе кечуа»), и путевые картины (Кастилия, Неаполь) и анализ социальной и культурной жизни наших народов («Поменьше о кондоре и больше про андского оленя»). Не укрылись также от ее живейшего интереса описанные ею любимые и близкие люди — примерами могут служить проникновенное эссе об эмиграции испанца Унамуно и яркое послание-некролог, посвященное памяти русского писателя Максима Горького.

Проза Мистраль — о том, что ее по-настоящему волнует и вдохновляет: она пишет о педагогике и странах, которые она посетила, о природе и о тех опасностях, которые ей угрожают; она обращается к проблемам духовной, литературной и общественной жизни латиноамериканского континента и к его наиболее выдающимся личностям. И все это изложено ее своеобразным, трепетно искренним языком, с присущим ей даром рассказывать об увиденном просто и увлекательно — языком, сочетающим чилийско-испанское просторечие с архаической лексикой.

Все творческое наследие Габриэлы Мистраль и, в частности, эту весьма представительную Антологию на русском языке, можно уподобить захватывающе увлекательному уроку. Из каждой темы — природа, география, территория, -возникает некое назидание, некий педагогический аспект в обосновании духа и смысла темы, и всегда с исключительно оригинальной трактовкой слова -одновременно и новаторской, и возрождающей то, что даровано самой природой испанской речи.

Ее стихи и проза обогащают и наш личный, и общечеловеческий опыт тем особым видением мира, что присущ был Габриэле Мистраль, умевшей сочетать живую, поразительно точно услышанную и воссозданную ею повседневную речь, с единственным в своем роде Словом Поэта.

2. Пабло Неруда. Габриэла Мистраль

Фрагмент из мемуаров Пабло Неруды. Печатается по сборнику: Неруда П. Признаюсь: я жил. М., Политиздат, 1978, с. 364—366.

3. Хайме Кесада «Послесловие»

Автор послесловия к этому изданию Хайме Кесада (р. 1942 г.) -известный чилийский поэт и литературный критик. Лауреат литературных премий, один из ведущих исследователей творчества Габриэлы Мистраль.

Висенте Уидобро (1893—1948) — чилийский поэт, прозаик, драматург, много лет живший во Франции, а затем в Испании, зачинатель «креасьонизма» -авангардистского течения, согласно которому поэзия подобна творящей природе. Одно из знаменитых положений В.Уидобро: «Поэт должен не воспевать розу, а заставить ее расцвести в стихах». Наиболее известная поэма-коллаж в русском переводе называется «Высоколенок» (1931) в оригинале — «Altazor».

Габриэла Мистраль — Избранная проза

Габриэла Мистраль — Избранная проза краткое содержание

Избранная проза читать онлайн бесплатно

А раз уж речь зашла о детстве, то я думала, что дала бы ему такое же определение, какое могла бы дать самой поэзии, думала вот о чем: я написала одно стихотворение, где говорит ребенок, он говорит о множестве каких-то предметов, которые ему никак не рассмотреть, ему мешает соринка в глазу, Я считаю, что у нас, у тех, кто явился на белый свет, чтобы слагать стихи, в глазах с рождения положена поперек маленькая балочка. Эта балочка не искажает то, что мы видим, а преображает в разные формы и делает нас до конца наших дней существами алогичными и антиреалистическими. Так называемых реалистических поэтов в природе не существует. Словом, эта поперечинка иногда заставляет нас видеть желтым то, что на самом деле -черное, заставляет видеть круглым то, что на самом деле — квадратное. И мы по ее воле ходим среди всяческих чудес воображаемого вздора. Бывает, что по лицу умирающего в последний миг медленно-медленно стекает большая странная слеза. Наверно, думаю я, поперечинка уходит из глаз поэта с его последней смертной слезой. Такими мы и входим в рай, или куда-нибудь еще — с незамутненным взглядом, потому что там уже нет надобности в этой поперечинке, которая преображает все видимое.

Каким он будет? Я долго смотрела на лепестки розы и с радостью потрогала их: я бы хотела, чтобы его щеки были так же нежны. И я играла с кустом ежевики — я бы хотела, чтобы его волосы были такими же темными и вихрастыми. Но если он будет смуглым, цвета красной глины, которую любят гончары, и если у него будут гладкие волосы, такие же простые, как вся моя жизнь, то это не имеет значения.

Я смотрю на ущелья в горах, когда они наполняются туманом, и туман кажется мне силуэтом девочки, нежной девочки; ну что ж, пусть это будет девочка.

Но главное, я хочу, чтобы ребенок глядел на меня с той нежностью, с которой смотрит на меня муж, чтобы в детском голосе была та же легкая дрожь, с которой муж говорит со мной, потому что в том, кого я жду, я хочу любить того, кто целовал меня.

Я бледнею, когда он страдает во мне; я больна от его толчков, и я могу умереть от одного движения того, кто во мне и кого я не вижу.

Но не думайте, будто я буду чувствовать эту боль, будто он будет привязан ко мне только до тех пор, пока он во мне. Когда он свободно пойдет по дорогам, и даже если он уйдет далеко, ветер, который будет хлестать его, будет рвать и мое тело, и крик моего ребенка сорвется и с моих губ. Мой плач и моя улыбка будут рождаться на твоем лице, сын мой!

Ради него, спящего, как тонкая струйка воды под травой, не причиняйте мне вреда, не нагружайте работой. Простите мне все: и недовольство едой, и ненависть к шуму.

Вы поговорите со мной обо всех домашних огорчениях, о бедности и заботах, когда я уложу его в пеленки.

Коснетесь ли вы моего лба или моей груди, он — там, и он издаст стон, словно отвечая на рану.

Я прежде не видела подлинного облика Земли. Земля похожа на женщину с ребенком на руках.

Я узнаю материнский смысл вещей. Гора, которая смотрит на меня, тоже -мать, и по вечерам туман играет, как ребенок, на ее плечах и коленях.

Я вспоминаю сейчас ущелье в долине. По глубокому руслу с пением бежал поток, который закрыт скалами и невидим. Я как это ущелье; я чувствую в своей глубине этот маленький ручей; как скала, я отдала ему свое тело, пока он не пробьется к свету.

Перевод О. Савича

Муж мой, не трогай меня. Ты вызвал его из глубины моего существа, как лилию из воды. Дай мне быть такой, как спокойная вода.

Люби меня, люби меня теперь немножко больше! Я, такая маленькая, дам тебе спутника на дорогах. Я, такая бедная, дам тебе другие глаза, другие губы, чтобы ты насладился вселенной. Я, такая гибкая, расколюсь от любви, как сосуд, чтобы вино жизни полилось из меня.

Прости меня! Я хожу неуклюже, я неловко подаю тебе чашку; но ведь ты сам сделал меня такой, и теперь я с трудом двигаюсь среди вещей.

Будь со мной нежней, чем когда бы то ни было. Не горячи моей крови, не волнуй моего дыхания.

Теперь я — только легкая занавеска; все мое тело — занавеска, под которой — спящий ребенок.

Моя мать пришла повидать меня; она сидела рядом со мной, и впервые в нашей жизни мы были как сестры, говорящие о страшном испытании.

С дрожью она коснулась моего живота и осторожно открыла мою грудь. Мне показалось, что от прикосновения ее рук я вся раскрылась с нежностью листьев, и теплая волна поднялась в груди.

Покраснев, полная смущения, я заговорила о моих болях и страхе моего тела; я упала к ней на грудь; и я снова стала маленькой девочкой, которая плакала на ее руках от страха перед жизнью.

Расскажи мне, мама.

Мама, расскажи мне все, что ты помнишь о своей былой боли. Расскажи мне, как рождается ребенок, как появляется на свет его тельце, еще привязанное ко мне.

Скажи мне, он потянется к моей груди или я сама должна дать ему грудь?

Дай мне теперь твое знание любви, мама. Научи меня новым ласкам, самым нежным, более нежным, чем ласки мужа.

Как мне мыть его головку? И как пеленать, чтобы не повредить ему?

Мама, научи меня той колыбельной, которую ты пела, укачивая меня. Она навеет на него сон лучше, чем любая другая песня.

Говорят, будто жизнь едва мерцала в моем теле, а мои вены излили кровь, как виноград в давильне; но я чувствую только облегчение в груди, как после глубокого вздоха.

— Кто я такая, — говорю я себе, — чтобы держать сына на своих коленях?

И сама себе отвечаю:

— Женщина, которая любила и чья любовь после первого

поцелуя попросила вечности.

Земля смотрит на меня и на моего сына, которого я держу на руках, и благословляет меня, потому что я теперь плодоносна и священна, как пальмы и борозды.

Поэмы самой печальной матери

Мой отец сказал, что выгонит меня; он крикнул матери, что выбросит меня из дому этой же ночью.

Ночь прохладна; при свете звезд я могла бы дойти до ближайшей деревни; но что, если он родится в эти часы? Может быть, мои рыданья зовут его; может быть, он хочет появиться на свет, чтобы видеть мое лицо в слезах. И он задрожит в сыром, резком воздухе, хотя я и покрою его.

Зачем ты пришел?

Зачем ты пришел? Никто не полюбит тебя, хотя ты красив, сын мой. Хотя твоя улыбка прекрасна, как у всех детей, прекрасна, как у моего младшего брата, целовать тебя буду я одна, сын мой. И хотя твои ручонки тянутся к игрушкам, ты сможешь играть только с моей грудью и с нитями моих слез, сын мой.

Зачем ты пришел, если тот, кто призвал тебя к жизни, возненавидел тебя, почувствовав твои движения во мне?

Но нет! Ты пришел для меня; ведь я была одинока, одинока даже когда он сжимал меня в своих объятьях, сын мой!

Примечание. — Однажды вечером, проходя по жалкой улице Темуко, я увидела женщину из народа, которая сидела на пороге своего дома. Она была близка к материнству, и лицо ее отражало глубокую горечь.

Вышел мужчина и сказал ей грубую фразу, которая заставила ее покраснеть.

В эту минуту я испытала чувство женской солидарности, бесконечное сочувствие женщины к женщине, и я удалилась, думая:

«Одна из нас должна сказать (раз мужчины этого не сказали) о святости этого болезненного и божественного состояния.

Я хотела написать эти поэмы с почти религиозным чувством. Кое-кто из тех женщин, которым необходимо, чтобы быть целомудренными, закрывать глаза на жестокую, но роковую правду, дали этим поэмам низкое толкование; оно опечалило меня за них самих. Они даже требовали, чтобы эти поэмы были изъяты из книги.

В этой полной эготизма книге, значение которой в моих собственных глазах уменьшается именно эготизмом, подобная человеческая проза — может быть, единственное, где воспевается вся жизнь полностью. Надо ли было изъять из моей книги жизнь?

Нет. Эта проза остается здесь, посвященная женщинам, способным понять, что святость жизни начинается с материнства, и поэтому оно священно. Пусть они почувствуют глубокую нежность, с которой женщина, воспитывающая на земле чужих детей, смотрит на мать любого из детей мира!

Господь! Ты, учивший нас, прости, что я учу; что ношу звание учителя, которое ты носил на земле.

Дай мне единственную любовь — к моей школе; пусть даже ожог красоты не сможет похитить у школы мою единственную привязанность.

Учитель, сделай мое усердие постоянным, а разочарование преходящим. Вырви из моей души нечистую жажду возмездия, которая все еще смущает меня, мелочное желание протеста, которое возникает во мне, когда меня ранят. Пусть не печалит меня непонимание и не огорчает забвение тех, кого я учила.